Развитие литературы 1980 — 2000-х годов

Развития литературы конца 1980—2000-х

Особенности развития литературы конца 1980—2000-х годов

 Изменение общественно-политической ситуации в стране после 1953 г. Роль ХХ съезда КПСС (1956 г.) в развитии культуры. Поколение «шестидесятников» и его роль в истории литературы 2-й половины ХХ в. Обращение литературы к запретным темам. Роль А.Твардовского и журнала «Новый мир» в 1960-е гг. Возникновение основных литературных течений 1960-70-х гг. Возрождение эксперимента в поэзии. Двойственный характер «оттепели»: ослабление цензуры, идеологических и эстетических запретов и административное вмешательство государства в литературный процесс (травля Б.Пастернака, закрытие прогрессивных литературных сборников, судебные процессы над И.Бродским, А.Синявским, Ю.Даниэлем и т.д.).

Усложнение представлений о характере становления и развития советского общества. Отказ от нормативности, теории бесконфликтности, утверждение исследовательского характера литературы. Путь производственного романа от «Ясного берега» В. Пановой к «Искателям» Д. Гранина и «Битве в пути» Г. Николаевой. Переоценка исторического пути страны в повестях П. Нилина «Жестокость» и «Испытательный срок», в «Сентиментальном романе» В. Пановой, «Живых и мертвых» К. Симонова, повести «На Иртыше» С. Залыгина.

Новые тенденции в изображении войны: усиление реальной достоверности, трагизма, тема «университетов войны». Внимание к нравственным коллизиям, к психологии человека на войне. Повести Ю.Бондарева, Г.Бакланова, К.Воробьева, В.Богомолова. Роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба»: эпический охват изображаемого, философия истории, судьбы народов и отдельных людей. История публикации произведения.

Деревенская» проза.

Генезис деревенской темы. Роль социологической литературы 50-х гг. (В.Овечкин, Е.Дорош, В.Тендряков и др.) о колхозной деревне в становлении «деревенской» прозы 1960-70-х гг. Значение рассказа А.Солженицына «Матренин двор» в развитии «деревенской» прозы. Социальная, нравственная, культурная, экологическая проблематика произведений писателей-деревенщиков. Характеры и конфликты. Судьбы русского крестьянства в ХХ в. Обращение к трагедии коллективизации.

Творчество В.Белова, Ф.Абрамова, В.Астафьева, В.Распутина, С.Залыгина, Б.Можаева. Эволюция творчества В.Шукшина. Социально-философские обобщения и исследование психологии современного человека в поздней «деревенской» прозе.

«Проза поэта».История создания и публикации. Особенности жанровой природы, поэтики произведения. Соотношение прозы и поэзии в романе. Судьбы русской интеллигенции и русской культуры в ХХ в. Тема «личность и государство». Религиозно-философский уровень произведения. Евангельские мотивы. Тема Христа и Гамлета.

Лагерная тема в русской литературе 1960-70-х гг.

Творчество А.Солженицына. Личность и судьба писателя. Литературное и общественное значение публикации рассказа «Один день Ивана Денисовича» (1962 г.): характер и судьба героя, образы лагерного быта, специфика художественно-философского обобщения. Социально-философская и нравственная проблематика романа «В круге первом» и повести «Раковый корпус». Эпопея «Красное колесо» :особенности построения, метод «узловых точек». Автобиографическая основа произведенийСолженицына.Особенности языка его прозы.

«Колымские рассказы» В.Шаламова — полемика с гуманистической традицией русской литературы.

Лирическая и романтическая проза 1950-60-х гг.

Усиление лирического начала в прозе 1950-60-х гг. Произведения К.Паустовского, М.Пришвина, Ю.Казакова и др. Жанр рассказа в литературе 1950-60-х гг.

«Исповедальная» («молодежная») проза как особое художественное течение в литературе «оттепели». Проблема нового героя. Социальный оптимизм, лирическая ирония. Произведения А.Гладилина, А.Кузнецова. Образы «детей ХХ съезда» в ранних повестях В.Аксенова. Кризис социального романтизма на рубеже 1960-70 гг. Усиление сатирического начала. Роман В.Аксенова «Ожог».

Поэзия 1950 — 60-х гг.

Судьбы поэтов старшего поколения: А.Ахматова, Н.Заболоцкий, Д.Самойлов и др.

Новое поколение поэтов. Публицистичность, социальный оптимизм, тенденциозность поэзии «эстрадников». Особенности лирического «я». Особенности художественного эксперимента. Творчество Е.Евтушенко, А.Вознесенского, Р. Рождественского

«Тихая лирика» как противовес «эстрадной» поэзии и отражение кризиса «оттепели». Усиление песенного начала, возрождение элегической интонации, обращение к вечным темам в «тихой лирике». Связь с «деревенской» прозой. Поэзия Н.Рубцова.

Обращение к традициям поэтического модерна первых десятилетий ХХ в. Поэзия Б.Ахмадулиной, А.Кушнера.

Соединение классической и модернистской традиций русской поэзии в творчестве И.Бродского. Художественный мир Бродского. Трагический характер мировосприятия. Тема экзистенциального одиночества. Личностное переживание культуры, истории, христианства. Особенности поэтики лирики Бродского. Эволюция поэзии от экспрессивного лиризма к нейтральности тона, усложнению поэтического синтаксиса, движения от точных метров к интонационному стиху.

Бардовская поэзия как проявление тенденции синтеза искусств: Б.Окуджава, В.Высоцкий, А.Галич и др.

Литературная ситуация начала 1970 – 1980-х гг.

Усиление цензурных запретов. Значение «самиздата» и «тамиздата» в развитии литературы конца 60-70-х гг. Новая волна эмиграции (И.Бродский, В.Некрасов, А.Солженицын, В.Аксенов др.).

 

Углубление психологического анализа в «городской» прозе 1960-70-х гг. Нравственная проблематика, конфликты и характеры в прозе Ю.Трифонова.

 

Развитие социально-философской фантастики. Творчество А. и Б.Стругацких: между утопией и антиутопией.

 

Сатирическая проза Ф.Искандера, В.Войновича.

 

Особенности «военной» и «деревенской» прозы периода. Творчество В. Астафьева, В. Кондратьева.

 

Литературное развитие 1980 — 2000-х гг. Особенности прозы.

Изменение общественно-политического положения в стране: перестройка (1985 — 1991 гг.), распад СССР и возникновение нового государства (с 1992 г.). Публикация «задержанных» произведений антисталинского направления (А.Бек, А.Рыбаков, В.Дудинцев и др.). Возвращение литературы запрещенной, подпольной, эмигрантской. Формирование «другой» истории русской литературы ХХ в.

Усиление публицистического начала в литературе второй половины 80-х гг. Социально-этическая проблематика произведений В.Астафьева, В.Распутина и др.

Изображение различных сторон трагедии общества в сталинскую эпоху в литературе 1980-х гг.: произведения А.Рыбакова, В.Дудинцева, Д.Гранина, А.Приставкина.

Возникновение «другой прозы» (С.Чупринин). Особенности литературного процесса в постсоветский период: дискредитация мифологии советского периода; усложнение эстетического сознания и художественной речи; сосуществование реалистических и модернистских тенденций.

Реалистическая традиция в литературе конца ХХ – начала ХХI вв. Позднее творчество В.Астафьева. Творчество С.Довлатова: психологический портрет эпохи 1980-х гг., проблемы стиля, автобиографического героя. Экзистенциалистская проблематика произведений В.Маканина 1990-х гг.

Неонатурализм второй половины 80-х гг. Изображение изнаночной стороны современной жизни в традициях физиологического очерка в произведениях С.Каледина, Л.Габышева, О.Ермакова.

Развитие «женской прозы» в 1980-90-е гг.: Л.Петрушевская, Т.Толстая, Л.Улицкая и др.

Литературная ситуация начала ХХI в. Разнообразие художественных поисков в литературе рубежа ХХ — ХХI вв. Развитие творчества писателей и поэтов предыдущих десятилетий. Новые имена и новые тенденции.

Литература постмодернизма

Философско-эстетические основы постмодернизма. Основные категории эстетики постмодернизма. Проблема идентификации литературы отечественного постмодернизма. Споры о постмодернизме. Основные черты этико-эстетического единства художественного сознания постмодерна: антиидеологизм; отношение к литературе как феномену языка; образ мира, образ героя, особенности авторской позиции; поэтика (игра с традицией, ирония, пародирование, мистификация, поэтика реминисценций и др.). Первые образцы русского литературного постмодерна: произведения Вен.Ерофеева. С.Соколова и др.

Творчество В.Ерофеева, В.Пьецуха, Е.Попова, В.Пелевина и др.

 

 

Шаламов Колымские рассказы

  1. Шаламов Колымские рассказы Прочитать  рассказ «Сгущённое молоко»
  2. Прочитать рассказ В. Шаламова «Шоковая терапия»
  3. Прочитать рассказ А. Солженицына «Матрёнин двор»
  4. Шоковая терапия

    Еще в то благодатное время, когда Мерзляков работал конюхом и в самодельной крупорушке – большой консервной банке с пробитым дном на манер сита – можно было приготовить из овса, полученного для лошадей, крупу для людей, варить кашу и этим горьким горячим месивом заглушать, утишать голод, еще тогда он думал над одним простым вопросом. Крупные обозные материковские кони получали ежедневно порцию казенного овса, вдвое большую, чем приземистые и косматые якутские лошаденки, хотя те и другие возили одинаково мало. Ублюдку-першерону Грому засыпалось в кормушку столько овса, сколько хватило бы пяти «якуткам». Это было правильно, так велось везде, и не это мучило Мерзлякова. Он не понимал, почему лагерный людской паек, эта таинственная роспись белков, жиров, витаминов и калорий, предназначенных для поглощения заключенными и называемая котловым листом, составляется вовсе без учета живого веса людей. Если уж к ним относятся как к рабочей скотине, то и в вопросах рациона надо быть более последовательным, а не держаться какой-то арифметической средней – канцелярской выдумки. Эта страшная средняя в лучшем случае была выгодна только малорослым, и действительно, малорослые доходили позже других. Мерзляков по своей комплекции был вроде першерона Грома, и жалкие три ложки каши на завтрак только увеличивали сосущую боль в желудке. А ведь кроме пайка бригадный рабочий не мог получить почти ничего. Все самое ценное – и масло, и сахар, и мясо – попадало в котел вовсе не в том количестве, какое записано в котловом листе. Видел Мерзляков и другое. Первыми умирали рослые люди. Никакая привычка к тяжелой работе не меняла тут ровно ничего. Щупленький интеллигент все же держался дольше, чем гигант калужанин – природный землекоп, – если их кормили одинаково, в соответствии с лагерной пайкой. В повышении пайки за проценты выработки тоже было мало проку, потому что основная роспись оставалась прежней, никак не рассчитанной на рослых людей. Для того чтобы лучше есть, надо было лучше работать, а для того чтобы лучше работать, надо было лучше есть. Эстонцы, латыши, литовцы умирали первыми повсеместно. Они первыми доходили, что вызывало всегда замечания врачей: дескать, вся эта Прибалтика послабее русского народа. Правда, родной быт латышей и эстонцев дальше стоял от лагерного быта, чем быт русского крестьянина, и им было труднее. Но главное все же заключалось в другом: они не были менее выносливы, они просто были крупнее ростом.Года полтора назад случилось Мерзлякову после цинги, которая быстро свалила новичка, поработать внештатным санитаром в местной больничке. Там он увидел, что выбор дозы лекарства делается по весу. Испытание новых лекарств проводится на кроликах, мышах, морских свинках, а человеческая доза определяется пересчетом на вес тела. Дозы для детей меньше, чем дозы для взрослых.

    Но лагерный рацион не рассчитывался по весу человеческого тела. Вот это и был тот вопрос, неправильное решение которого удивляло и волновало Мерзлякова. Но раньше, чем он ослабел окончательно, ему чудом удалось устроиться конюхом – туда, где можно было красть у лошадей овес и набивать им свой желудок. Мерзляков уже думал, что перезимует, а там – что бог даст. Но вышло не так. Заведующий конебазой был снят за пьянство, и на место его был назначен старший конюх – один из тех, кто в свое время научил Мерзлякова обращаться с жестяной крупорушкой. Старший конюх сам поворовал овса немало и в совершенстве знал, как это делается. Стремясь зарекомендовать себя перед начальством, он, не нуждаясь уже в овсяной крупе, нашел и собственноручно разломал все крупорушки. Овес стали жарить, варить и есть в природном виде, полностью приравнивая свой желудок к лошадиному. Новый заведующий написал рапорт по начальству. Несколько конюхов, в том числе и Мерзляков, были посажены в карцер за кражу овса и направлены с конебазы туда, откуда они пришли, – на общие работы.

    На общих работах Мерзляков скоро понял, что смерть близка. Его шатало под тяжестью бревен, которые приходилось перетаскивать. Десятник, невзлюбивший этого ленивого лба («лоб» – это и значит «рослый» на местном языке), всякий раз ставил Мерзлякова «под комелек», заставляя тащить комель, толстый конец бревна. Однажды Мерзляков упал, не мог встать сразу со снега и, внезапно решившись, отказался тащить это проклятое бревно. Было уже поздно, темно, конвоиры торопились на политзанятия, рабочие хотели скорей добраться до барака, до еды, десятник в этот вечер опаздывал к карточному сражению, – во всей задержке был виноват Мерзляков. И он был наказан. Он был избит сначала своими же товарищами, потом десятником, конвоирами. Бревно так и осталось лежать в снегу – вместо бревна в лагерь принесли Мерзлякова. Он был освобожден от работы и лежал на нарах. Поясница болела. Фельдшер мазал спину Мерзлякова солидолом – никаких средств для растирания в медпункте давно не было. Мерзляков все время лежал, полусогнувшись, настойчиво жалуясь на боли в пояснице. Боли давно уже не было, сломанное ребро срослось очень быстро, и Мерзляков стремился ценой любой лжи оттянуть выписку на работу. Его и не выписывали. Однажды его одели, уложили на носилки, погрузили в кузов автомашины и вместе с другим больным увезли в районную больницу. Рентгенокабинета там не было. Теперь следовало подумать обо всем серьезно, и Мерзляков подумал. Он пролежал там несколько месяцев, не разгибаясь, был перевезен в центральную больницу, где, конечно, рентгенокабинет был и где Мерзлякова поместили в хирургическое отделение, в палаты травматических болезней, которые, по простоте душевной, больные называли «драматическими» болезнями, не думая о горечи этого каламбура.

    – Вот еще этого, – сказал хирург, указывая на историю болезни Мерзлякова, – переводим к вам, Петр Иванович, лечить его в хирургическом нечего.

    – Но вы же пишете в диагнозе: анкилоз на почве травмы позвоночника. Мне-то он к чему? – сказал невропатолог.

    – Ну, анкилоз, конечно. Что же я еще могу написать? После побоев и не такие штуки могут быть. Вот у меня на прииске «Серый» был случай. Десятник избил работягу…

    – Некогда, Сережа, слушать мне про ваши случаи. Я спрашиваю: зачем переводите?

    – Я же написал: «Для обследования на предмет актирования». Потычьте его иголочками, актируем – и на пароход. Пусть будет вольным человеком.

    – Но вы же делали снимки? Нарушения должны быть видны и без иголочек.

    – Делал. Вот, изволите видеть. – Хирург навел на марлевую занавеску темный пленочный негатив. – Черт тут поймет в таком снимке. До тех пор, пока не будет хорошего света, хорошего тока, наши рентгенотехники все время будут такую муть давать.

    – Истинно муть, – сказал Петр Иванович. – Ну, так и быть. – И он подписал на истории болезни свою фамилию, согласие на перевод Мерзлякова к себе.

    В хирургическом отделении, шумном, бестолковом, переполненном отморожениями, вывихами, переломами, ожогами – северные шахты не шутили, – в отделении, где часть больных лежала прямо на полу палат и коридоров, где работал один молодой, бесконечно утомленный хирург с четырьмя фельдшерами: все они спали в сутки по три-четыре часа, – там и не могли внимательно заняться Мерзляковым. Мерзляков понял, что в нервном отделении, куда его внезапно перевели, и начнется настоящее следствие.

    Вся его арестантская, отчаянная воля была сосредоточена давно на одном: не разогнуться. И он не разгибался. Как хотелось телу разогнуться хоть на секунду. Но он вспоминал прииск, щемящий дыхание холод, мерзлые, скользкие, блестящие от мороза камни золотого забоя, миску супчику, которую за обедом он выпивал залпом, не пользуясь ненужной ложкой, приклады конвоиров и сапоги десятников – и находил в себе силу, чтобы не разогнуться. Впрочем, сейчас уже было легче, чем первые недели. Он спал мало, боясь разогнуться во сне. Он знал, что дежурным санитарам давно приказано следить за ним, чтобы уличить его в обмане. А вслед за уличением – и это тоже знал Мерзляков – следовала отправка на штрафной прииск, а какой же должен быть штрафной прииск, если обыкновенный оставил у Мерзлякова такие страшные воспоминания?

    На другой день после перевода Мерзлякова повели к врачу. Заведующий отделением расспросил коротко о начале заболевания, сочувственно покивал головой. Рассказал, как бы между прочим, что даже и здоровые мышцы при многомесячном неестественном положении привыкают к нему, и человек сам себя может сделать инвалидом. Затем Петр Иванович приступил к осмотру. На вопросы при уколах иглы, при постукивании резиновым молоточком, при надавливании Мерзляков отвечал наугад.

    Больше половины своего рабочего времени Петр Иванович тратил на разоблачение симулянтов. Он понимал, конечно, причины, которые толкали заключенных на симуляцию. Петр Иванович сам был недавно заключенным, и его не удивляло ни детское упрямство симулянтов, ни легкомысленная примитивность их подделок. Петр Иванович, бывший доцент одного из сибирских институтов, сам сложил свою научную карьеру в те же снега, где его больные спасали свою жизнь, обманывая его. Нельзя сказать, чтобы он не жалел людей. Но он был врачом в большей степени, чем человеком, он был специалистом прежде всего. Он гордился тем, что год общих работ не выбил из него врача-специалиста. Он понимал задачу разоблачения обманщиков вовсе не с какой-нибудь высокой, общегосударственной точки зрения и не с позиций морали. Он видел в ней, в этой задаче, достойное применение своим знаниям, своему психологическому умению расставлять западни, в которые должны были к вящей славе науки попадаться голодные, полусумасшедшие, несчастные люди. В этом сражении врача и симулянта на стороне врача было все – и тысячи хитрых лекарств, и сотни учебников, и богатая аппаратура, и помощь конвоя, и огромный опыт специалиста, а на стороне больного был только ужас перед тем миром, откуда он пришел в больницу и куда он боялся вернуться. Именно этот ужас и давал заключенному силу для борьбы. Разоблачая очередного обманщика, Петр Иванович испытывал глубокое удовлетворение: еще раз он получает свидетельство жизни, что он хороший врач, что он не потерял квалификацию, а, наоборот, отточил, отшлифовал ее, словом, что он еще может…

    «Дураки эти хирурги, – думал он, закуривая папиросу после ухода Мерзлякова. – Топографической анатомии не знают или забыли, а рефлексов и никогда не знали. Спасаются одним рентгеном. А нет снимка – и не могут уверенно сказать даже о простом переломе. А фасону сколько! – Что Мерзляков симулянт – это Петру Ивановичу ясно, конечно. – Ну, пусть полежит недельку. За эту недельку все анализы соберем, чтобы все было по форме. Все бумажки в историю болезни подклеим».

    Петр Иванович улыбнулся, предвкушая театральный эффект нового разоблачения.

    Через неделю в больнице собирали этап на пароход – перевод больных на Большую землю. Протоколы писались тут же в палате, и приехавший из управления председатель врачебной комиссии самолично просматривал больных, приготовленных больницей к отправке. Его роль сводилась к просмотру документов, проверке надлежащего оформления – личный осмотр больного отнимал полминуты.

    – В моих списках, – сказал хирург, – есть некто Мерзляков. Ему год назад конвоиры позвоночник сломали. Я бы хотел его отправить. Он недавно переведен в нервное отделение. Документы на отправку – вот, заготовлены.

    Председатель комиссии повернулся в сторону невропатолога.

    – Приведите Мерзлякова, – сказал Петр Иванович. Полусогнутого Мерзлякова привели. Председатель бегло взглянул на него.

    – Экая горилла, – сказал он. – Да, конечно, держать таких нечего. – И, взяв перо, он потянулся к спискам.

    – Я своей подписи не даю, – сказал Петр Иванович громким и ясным голосом. – Это симулянт, и завтра я буду иметь честь показать его и вам и хирургу.

    – Ну, тогда оставим, – равнодушно сказал председатель, положив перо. – И вообще, давайте кончать, уже поздно.

    – Он симулянт, Сережа, – сказал Петр Иванович, беря под руку хирурга, когда они выходили из палаты. Хирург высвободил руку.

    – Может быть, – сказал он, брезгливо морщась. – Дай вам бог успеха в разоблачении. Получите массу удовольствия.

    На следующий день Петр Иванович на совещании у начальника больницы доложил о Мерзлякове подробно.

    – Я думаю, – сказал он в заключение, – что разоблачение Мерзлякова мы проведем в два приема. Первым будет рауш-наркоз, о котором вы позабыли, Сергей Федорович, – сказал он с торжеством, поворачиваясь в сторону хирурга. – Это надо было сделать сразу. А уж если и рауш ничего не даст, тогда… – Петр Иванович развел руками – тогда шоковая терапия. Это занятная вещь, уверяю вас.

    – Не слишком ли? – сказала Александра Сергеевна, заведующая самым большим отделением больницы – туберкулезным, полная, грузная женщина, недавно приехавшая с материка.

    – Ну, – сказал начальник больницы, – такую сволочь… – Он мало стеснялся в присутствии дам.

    – Посмотрим по результатам рауша, – сказал Петр Иванович примирительно.

    Рауш-наркоз – это оглушающий эфирный наркоз кратковременного действия. Больной засыпает на пятнадцать – двадцать минут, и за это время хирург должен успеть вправить вывих, ампутировать палец или вскрыть какой-нибудь болезненный нарыв.

    Начальство, наряженное в белые халаты, окружило операционный стол в перевязочной, куда положили послушного полусогнутого Мерзлякова. Санитары взялись за холщовые ленты, которыми обычно привязывают больных к операционному столу.

    – Не надо, не надо! – закричал Петр Иванович, подбегая. – Вот лент-то и не надо.

    Лицо Мерзлякова вывернули вверх. Хирург наложил на него наркозную маску и взял в руку бутылочку с эфиром.

    – Начинайте, Сережа!

    Эфир закапал.

    – Глубже, глубже дыши, Мерзляков! Считай вслух!

    – Двадцать шесть, двадцать семь, – ленивым голосом считал Мерзляков, и, внезапно оборвав счет, он заговорил что-то, не сразу понятное, отрывочное, пересыпанное матерной бранью.

    Петр Иванович держал в своей руке левую руку Мерзлякова. Через несколько минут рука ослабла. Петр Иванович выпустил ее. Рука мягко и мертво упала на краю стола. Петр Иванович медленно и торжественно разогнул тело Мерзлякова. Все ахнули.

    – Вот теперь привяжите его, – сказал Петр Иванович санитарам.

    Мерзляков открыл глаза и увидел волосатый кулак начальника больницы.

    – Ну что, гадина, – хрипел начальник. – Под суд теперь пойдешь.

    – Молодец, Петр Иванович, молодец! – твердил председатель комиссии, хлопая невропатолога по плечу. – А ведь я вчера совсем собрался этой горилле вольную выдать!

    – Развяжите его! – командовал Петр Иванович. – Слезай со стола!

    Мерзляков еще не очнулся окончательно. В висках стучало, во рту был тошный, сладкий вкус эфира. Мерзляков еще и сейчас не понимал – сон это или явь, и, может быть, такие сны видел он не один раз и раньше.

    – А ну вас всех к матери! – неожиданно крикнул он и согнулся, как раньше.

    Широкоплечий, костлявый, почти касаясь своими длинными, толстыми пальцами пола, с мутным взглядом и взъерошенными волосами, действительно похожий на гориллу. Мерзляков вышел из перевязочной. Петру Ивановичу доложили, что больной Мерзляков лежит на койке в своей обычной позе. Врач велел привести его в свой кабинет.

    – Ты разоблачен. Мерзляков, – сказал невропатолог. – Но я просил начальника. Тебя не отдадут под суд, не пошлют на штрафной прииск, тебя просто выпишут из больницы, и ты вернешься на свой прииск, на старую работу. Ты, брат, герой. Целый год морочил нам голову.

    – Ничего я не знаю, – сказала горилла, не поднимая глаз.

    – Как не знаешь? Ведь тебя только что разогнули!

    – Никто меня не разгибал.

    – Ну, милый мой, – сказал невропатолог. – Это уже вовсе лишнее. Я с тобой хотел по-хорошему. А так – гляди, сам будешь проситься на выписку через неделю.

    – Ну что там еще будет через неделю, – тихо сказал Мерзляков. Как ему было объяснить врачу, что даже лишняя неделя, лишний день, лишний час, прожитый не на прииске, это и есть его, мерзляковское, счастье. Если врач не понимает этого сам, как объяснить ему? Мерзляков молчал и глядел в пол.

    Мерзлякова увели, а Петр Иванович пошел к начальнику больницы.

    – Так можно завтра, а не через неделю, – сказал начальник, выслушав предложение Петра Ивановича.

    – Я обещал ему неделю, – сказал Петр Иванович, – не обеднеет же больница.

    – Ну, ладно, – сказал начальник. – Пусть через неделю. Только меня позовите. А привязывать будете?

    – Нельзя привязывать, – сказал невропатолог. – Вывихнет руку или ногу. Держать будут. – И, взяв историю болезни Мерзлякова, невропатолог написал в графе назначений «шоковая терапия» и поставил дату.

    При шоковой терапии вводится в кровь больного доза камфорного масла в количестве, в несколько раз превышающей дозу того же лекарства, когда его вводят подкожным уколом для поддержания сердечной деятельности тяжелобольных. Действие ее приводит к внезапному приступу, подобному приступу буйного сумасшествия или эпилептическому припадку. Под ударом камфоры резко повышается вся мышечная деятельность, все двигательные силы человека. Мышцы приходят в напряжение небывалое, и сила больного, потерявшего сознание, удесятеряется. Приступ длится несколько минут.

    Прошло несколько дней, а Мерзляков и не думал разгибаться по своей воле. Пришло утро, записанное в истории болезни, и Мерзлякова привели к Петру Ивановичу. На Севере дорожат всяким развлечением – докторский кабинет был полон. Восемь здоровенных санитаров выстроились вдоль стен. Посреди кабинета стояла кушетка.

    – Здесь и будем делать, – сказал Петр Иванович, вставая из-за стола. – К хирургам ходить не станем. Кстати, где Сергей Федорович?

    – Он не придет, – сказала Анна Ивановна, дежурная сестра. – Он сказал «занят».

    – Занят, занят, – повторил Петр Иванович. – Ему полезно было бы посмотреть, как я делаю за него его работу.

    Мерзлякову засучили рукав, и фельдшер помазал его руку йодом. Взяв в правую руку шприц, фельдшер проколол иглой вену близ локтевого сгиба. Темная кровь хлынула из иглы внутрь шприца. Фельдшер мягким движением большого пальца нажал поршень, и желтый раствор стал уходить в вену.

    – Побыстрей вливайте! – сказал Петр Иванович. – И живей отходите в сторону. А вы, – сказал он санитарам, – держите его.

    Огромное тело Мерзлякова подпрыгнуло и забилось в руках санитаров. Восемь человек держали его. Он хрипел, бился, лягался, но санитары держали его крепко, и он стал затихать.

    – Тигра, тигра так удержать можно, – кричал Петр Иванович в восторге. – В Забайкалье тигров так руками ловят. Вот обратите внимание, – говорил он начальнику больницы, – как Гоголь преувеличивает. Помните конец «Тараса Бульбы»? «Мало не тридцать человек повисло у него по рукам и по ногам». А эта горилла покрупнее Бульбы-то. И всего восемь человек.

    – Да, да, – сказал начальник. Гоголя он не помнил, но шоковая терапия ему чрезвычайно понравилась.

    На следующее утро Петр Иванович во время обхода больных задержался у койки Мерзлякова.

    – Ну, как, – спросил он, – какое твое решение?

    – Выписывайте, – сказал Мерзляков.

     

    1956

Вопросы к зачёту по литературе

Вопросы к зачёту по литературе.   Вопросы к зачёту по литературе

 

  1. В чём символичность пьесы А.П. чехова»Вишнёвый сад». Роль А.П. Чехова в драматургии театра.
  2. Объекты сатиры в рассказе М.Е. Салтыкова –Щедрина «История одного города».
  3. Трагический смысл повести А.И. Куприна «Гранатовый браслет».
  4. Реалистическое и символическое в прозе И. Бунина («Лёгкое дыхание», «Грамматика любви», «Чистый понедельник», «Господин из Сан-Франциско»)

5 .А.М. Горький пьеса «На дне». Изображение правды жизни в пьесе и её         философский смысл. Авторская позиция.

  1. Своеобразие рассказа «Старуха Изергиль» М. Горького- романиста.
  2. Поэты Серебряного века. Период. Литературные направления. Представители.(наизусть)
  3. Объекты сатирического изображения в прозе 20-30-х годов. (М. Зощенко, М. Булгаков)
  4. Жанровое своеобразие романа «Мастер и Маргарита».
  5. Фантастическое и реалистическое в романе «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова.
  6. М. Шолохов «Судьба человека». Тема. Идея.
  7. А. Т. Твардовский «По праву памяти» Тема. Проблематика.
  8. Смысл названия повести Б. Васильева «Завтра была война».
  9. Человек на войне в романе Ю. Бондарева «Горячий снег»
  10. А.И. Солженицын « Матрёнин двор» Глубина характеров»
  11. В. Шукшин Изображение жизни в русской деревне: глубина и цельность духовного мира русского человека. («Чудик», «Срезал», «Микроскоп»)
  12. Нравственная проблематика А. Володина «Пять вечеров»
  13. Детали, подтекст в «Колымских рассказах» В. Шаламова.
  14. Проблемы взаимоотношения человека и природы в рассказах В. Астафьева («Царь-рыба»)
  15. «Без притчи века не изживёшь» Значение притчи. “Маленькие притчи для детей и взрослых” монаха Варнавы.

Тема. Идея. Проблема.

ТЕМА — о чем произведение. Например, в трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» — тема любви, тема человеческих отношений.

ИДЕЯ — зачем оно написано. Главная мысль произведения, то, РАДИ ЧЕГО, собственно, автор и поднимает ту или иную проблему. Идея и позиция автора очень близки.

ПРОБЛЕМА- вопрос, волнующий автора.                                                         Например. Безответная любовь- это беда или счастье? Бывает ли вечная любовь? Можно ли полюбить в 14 лет? и т. д. Каждый из этих вопросов может вызвать споры, разночтения. Какие вопросы волнуют Шекспира? Можно ли считать любовь подростков настоящей?
Может ли любовь быть сильнее обстоятельств?
Как отношения отцов и детей влияют на судьбу?
К чему приводит вражда и жажда мести?
Таких вопросов — проблем в тексте может быть несколько, и на каждый у автора есть свой ответ, свое мнение, своя авторская позиция.
Бывают случаи, когда тема и проблема произведения очень близки. 

 

Воланд в «Мастере и Маргарите».

  1. Устно пересказ близкий к тексту любого эпизода, который носит сатирический характер.
  2. Устно подготовить ответы по заданиям, размещённым ниже.  Использовать аргументы из романа. Т.е. сначала комментарий, затем зачитать  подтверждение из текста.

Воланд и его свита

— Найдите портреты Воланда и его свиты;

— Какова сюжетно – композиционная роль Воланда в романе?

— Чем булгаковский дьявол похож и не похож на своих литературных

предшественников?

— Какова связь между поступками Воланда и авторским выбором эпиграфа?

Черная магия и её разоблачение.

— В каких эпизодах романа действует свита Воланда?

— Как ведут себя москвичи в сценах, связанных с черной магией?

— Зачем Воланду понадобилось такое представление?

— Раскройте приемы создания автором комических ситуаций, способы

типизации персонажей?

 Бал у сатаны.

— Для чего появляется Воланд в Москве?

— Какие герои являются гостями бала?

— Почему Воланд выбирает хозяйкой бала Маргариту?

— С какой целью введен этот эпизод?                                                                                                                         3.  Письменно выполнить исследовательскую работу «Словарь терминов из романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».                                                                                                  Методические рекомендации к выполнению задания.

1. Просмотрите прочитанное произведение, выделяя слова, выражения, которые неизвестны для Вас или наоборот являются крылатыми.

2. Дайте трактовку выбранных терминов согласно данному контексту.

3. Проверьте в справочных изданиях (словарь, википедия, энциклопедия, библия) верно ли Вы поняли.

4. Оформите в виде реферата. (введение, основная часть, заключение, список используемой литературы). Объём работы, включая введение, основную часть и заключение, не менее 2 страниц и не более 4 формата А4.